Т. Прохорова
«У каждого дагестанца есть обязанность – сохранять отцовский дом, не дать ему прийти в запустение. С этой целью я каждый год езжу в лакское село Кумух, где родился и вырос. И вот однажды в родном селе я иду по парку и слышу, что кто-то меня зовет. Обернулся, смотрю: идет молодая мать, на руках у нее девочка, а вслед за ней бежит маленький мальчик. Он оказался моим тезкой, и это его, а не меня, она позвала. И вот, я слышу, ребенок говорит с ней на чистом русском языке, а она с ним разговаривает по-русски с ярко выраженным лакским акцентом. Я послушал и говорю ей: “Хорошо, конечно, что Ваш ребенок знает русский язык, но ведь он бы выучил его в любом случае. А кто, кроме Вас, мог бы говорить с ним на родном? Хотя бы ради сохранения языка”. Увы, она убила меня своим ответом: “А кому он нужен, лакский язык? Я лучше сына арабскому научу”. Так сокрушался во время нашего разговора Аслан Магомедов, главный режиссер Лакского музыкально-драматического театра им. Эффенди Капиева. Он приехал в Москву, чтобы помочь сделать аудиозапись лакского перевода Евангелия от Луки, и после напряженного дня работы согласился поговорить о современном состоянии родного языка, о своей работе и об участии в проекте ИПБ.
«В детстве у меня дома была диктатура лакского языка, – вспоминает Аслан. И отец, и мать работали в театре. Отец – заслуженный артист России, мама – заслуженный работник культуры Республики Дагестан. Отец всегда говорил мне: “Русский язык и языки других народов Дагестана ты и на улице выучишь. Кроме того, русский, естественно, выучишь и в школе”. По жизни, я постоянно убеждался в справедливости его слов. До моего первого класса, до 1968 года, мы жили в селе. В советское время в сельской начальной школе преподавался родной язык, была специальная программа. Но, когда мне пришло время идти в первый класс, театр, в котором работали родители, неожиданно переехал в город. В городской школе образование велось на русском, а я не знал его совсем. Представьте ситуацию: через три месяца ребенку идти в первый класс и надо за три месяца выучить с нуля новый язык, чтобы он смог воспринимать ту информацию, которую будет давать ему педагог. И вот, по переезде в город, папа буквально выгнал меня на улицу, учить язык через общение с другими ребятами. Он меня с улицы домой только поесть пускал. В сентябре я пошел в первый класс и уже мог прилично понимать и усваивать материал.
Восьмилетним мальчиком я попал в Буйнакск, где провел месяц. В советское время общение там шло на кумыкском. Русский язык – само собой, но при этом не было человека (будь то аварец, даргинец, лезгин или лакец), который бы не знал кумыкского языка. И буквально в первые же дни на улице я стал понимать этот язык. Потом я учился в ВУЗе в Тбилиси. И сначала мне непонятно было, почему ребята, прекрасно знающие русский язык и один на один общающиеся со мной по-русски, когда подходил кто-то третий, грузин, тут же переходили на грузинский и словно забывали о моем присутствии. Я сделал им замечание, а они мне с юмором ответили: “Ты же сейчас тут живешь? Вот и учи наш язык!” И худо-бедно я стал учить и понимать также грузинский. Я понял, что они правильно поступают, потому что сохраняют свой язык и культуру.
Наш театр считается одним из лучших на Северном Кавказе, и сейчас появилась масса туристов, которые его посещают. Последние лет десять мы целенаправленно берем классические произведения и играем их и на русском, и на лакском, чтобы охватить и детей, и молодежь. Один и тот же спектакль мы готовим в двух версиях, а национальную драматургию играем на своем родном лакском языке, но с синхронным переводом на русский через наушники. Когда я не занят в спектакле, я сижу в зале в углу и наблюдаю за зрителями. И вот, однажды я обратил внимание на молодых девушек, которые приходили на одни и те же спектакли по нескольку раз. На одном спектакле они появились трижды. Я решил с ними пообщаться, и они рассказали, что целенаправленно приходят изучать родной язык через синхронный перевод. Они прекрасно знали шекспировское “Укрощение строптивой” и слушали ради лакского исполнения. На четвертом-пятом спектаклях они уже стали откладывать наушники».
Я спросила Аслана, как он познакомился с Институтом перевода Библии и почему согласился постоянно помогать в качестве чтеца. Его мотивация оказалась связанной с тем же горячим желанием делать всё возможное для сохранения своего языка: «Всё началось лет десять тому назад, когда из Канады приехала группа, чтобы озвучивать фильм “Иисус”. Его перевел на лакский наш непревзойденный переводчик и знаток языка, которого уже нет в живых, Казбек Мазаев. Через него стали искать актеров на озвучку этого фильма. Долго искали, кто будет озвучивать Иисуса, и остановились на мне. Оказывается, они спрашивали Казбека, точно ли я непьющий и что представляю из себя в плане личной жизни, чтобы Иисуса озвучивал человек, не замешанный ни в чем нравственно небезупречном. Так что я озвучивал Иисуса, а потом мы поехали осуществлять другой интересный проект – “Песни”. Слова песен были взяты из библейских текстов, также в переводе Мазаева, но они были положены на наши народные лакские мелодии. Диски с этими песнями разошлись тут же, найти их стало невозможно. А фильм “Иисус” распространялся на кассетах. У меня дома было три кассеты, и все три у меня “ушли”. Тихо, аккуратно так (Аслан смеется): “А мы вернем, а мы принесем…” – заверяли меня, но так ничего и не вернули. После моего озвучивания роли Иисуса на меня и вышел ИПБ».
Было интересно услышать, что дало лично Аслану знакомство с евангельским текстом, и он ответил на это так: «Я для себя стал открывать с практической мусульманской точки зрения, что муллы говорят очень много похожего, только меняют имена на принятые в исламе: Иисус – это Иса, Соломон – это Сулейман. А сюжетно всё сходится». Услышав, что Аслан назвал себя мусульманином, я поинтересовалась, насколько глубоко он знает Коран. «Нет, с Кораном я не знаком, разве что поверхностно. Мой отец этим интересовался. Я начал сопоставлять его рассказы, а также недавно обнаруженную отцовскую книгу об исламе с сюжетами, которые читаю в ходе аудиозаписи Евангелия, и я нахожу много общего. Не зря говорят, что Бог един. Так и есть. И в Махачкале, и в Хасавюрте есть христианские церкви, и бывают случаи, когда молодые ребята принимают христианскую веру. Сейчас на Кавказе активно продвигается ислам, открывают исламские университеты, в Махачкале есть исламский гуманитарный университет. Но не было бы лишним, если бы в школе, хотя бы в качестве факультатива, проходили и ислам, и христианство, чтобы дети могли сравнить и то, и это. Не все же дети идут в мечеть или в церковь, но хотя бы услышали заповеди Божьи в школе. Я убежден, что тогда из школы выходили бы дети совершенно иного склада и воспитания. Бывают случаи, когда из религии делают моду – вот это самое страшное: когда человек вроде бы носит бороду и что-то соблюдает, а поступки его не отвечают его внешнему облику».
И еще один вопрос, по которому было важно услышать мнение одного из самых высокообразованных представителей современной лакской культуры, касался актуальности лакского перевода Евангелий для современных лакцев: «Будут ли эти тексты читаться, если, как Вы говорите, люди теряют свой язык?» – спросила я у Аслана. «Ну, ведь разошлись же библейские песни на лакском языке! – напомнил он. Читать сложно, а слушать легче. Поэтому мы их и озвучиваем. На слух язык понимается скорее. А читать люди, плохо знающие свой язык, действительно не смогут. Труд, который мы совершили, будет лежать у них на полочке. Распространять это в виде роликов, аудиозаписей и приложений на телефоны с озвученными текстами будет самым действенным методом», – подвел итог Аслан.
Информационный бюллетень "Новости библейского перевода" №2(61), 2025 г.